Главная

Проект Submarine C13

Создание фильма

Создание клипа

Теория - съемка/монтаж

Классика кино

Отечественное кино

Учеба от Автора

 

Социальные сети
фейсбук
google
живой журнал
Поделиться

 


История кино

Режиссер авторского кино Вуди Аллен

  1. Жизнь как кино от Вуди Аллена | Часть 1 | Часть 2 |
  2. Энни Холл
  3. Пурпурная роза Каира
  4. Проклятие нефритового скорпиона
  5. Цитатник от Вуди Аллена
  6. Фирменный стиль фильмов Вуди Аллена
 

Вуди Аллен отвечает на вопросы корреспондентов журналов «Роллинг стоун», «Мувигоуэр», «Лос-Анджелес тайме», «Сатер-дей ревью», «Плейбой»

Корр. Каждый год вы выпускаете по фильму, пишете сценарии и пьесы, снимаетесь в кино, выступаете на сцене. Говорят, что вы трудоголик, доводящий себя работой до изнеможения и уже не способный наслаждаться жизнью. Это действительно так?

Аллен. Журналисты склонны, мягко говоря, к преувеличениям. Чтобы прослыть «плодовитым», достаточно работать хотя бы по три часа в день. У меня остается масса времени на то, чтобы смотреть по телевизору бейсбольные матчи, играть на кларнете, слушать джаз, гулять по городу. Но меня действительно выводит из колеи, если я по какой-то причине отлучен от работы. К тому же я не из тех, кто находит радость в путешествиях, пикниках, прогулках на яхте, шумных сборищах и тому подобном.

Классики кинематографа. Вуди Ален
Классики кинематографа.
Вуди Аллен

— Значит, счастье для вас — в труде?
— Да. Это отвлекает меня от крупных проблем. Если организовать свою жизнь так, что тебя все время занимают мелочи, важные проблемы куда-то отступают. Если же дать себя одолеть серьезным вопросам, станешь запуганным и бесплодным, ибо что можно поделать со старостью и смертью? А мелочи — ну, скажем, удачная шутка под занавес третьего акта — отвлекают внимание, и думать о них гораздо приятнее, чем о возможной хирургической операции. Впрочем, я смотрю на жизнь чуть-чуть мрачнее, чем средний американец. По американским представлениям, если вы богаты, удачливы и имеете «роллс-ройс», желательно с шофером, вы не можете не быть счастливым.

— А вы не завидуете тем, кто после работы с легким сердцем садится на катер, пьет пиво и вообще ни о чем не задумывается?
— Нет. Иногда я завидую по-настоящему религиозным людям, которые сами пришли к вере, не потому что их так воспитали в семье или они наслушались проповедников. Такой дар как музыкальный слух: либо есть, либо нет. Такому человеку не придет в голову задуматься о смысле бытия, для него это вопрос решенный. Ну, а на катер я бы вообще не сел. Терпеть этого не могу. Дважды я пробовал это дело, оба раза страдал от морской болезни и обгорал на солнце (кожа у меня очень чувствительная). Чувствовал себя как в мышеловке. Для меня это ад.

— Создается впечатление, что вы стали более спокойно относиться к своему творчеству.
— С годами приобретаешь некоторую уверенность. Я сознательно облегчаю себе жизнь. Поэтому, например, всегда снимаю фильмы в Нью-Йорке. «Ханну и ее сестер» снимали в уютной обстановке квартиры Миа Фэрроу. Скажем, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что такой-то эпизод получился бы лучше, если бы мы снимали его в Филадельфии. Но у меня нет ни малейшего желания ехать в Филадельфию — это же два часа на машине! И мы находим местечко подальше от центра, которое может отдаленно напомнить Филадельфию, обходимся без общих планов; получается не так хорошо, но зритель этого даже не заметит.

— Тем не менее вы стремитесь делать великие фильмы?
— Я пытаюсь сделать такой фильм, чтобы удивить зрителя, насколько смогу. В моей системе приоритетов художественность стоит где-то на третьем или четвертом месте.

— В это трудно поверить.
— Клянусь.

— Ведь вы одержимы стремлением к совершенству. В ваших фильмах всегда заметно обостренное внимание к деталям. Говорят, что люди из массовки на съемках «Эпохи радио» даже носили подвязки по моде 1940-х годов, хотя на экране этого не было видно.
— И все же я ни за что не стал бы снимать фильм в условиях, которые доставляли бы мне неудобство и тем более не пренебрег бы ради съемок важным для меня свиданием или событием.

— Например?
— Например, я заканчиваю съемки засветло, чтобы успеть домой к началу бейсбольного матча, когда играет «Никс».

— Речь идет о решающем матче или любом?
— Нет, только о решающем. Несколько раз я прерывал съемки ради свидания с красивой женщиной и никогда не жалел об этом.

— А есть ли у вас какие-нибудь эксцентрические привычки, которые стимулируют творческий процесс?
— Я люблю писать в постели больше, чем в каком-нибудь другом месте. Терпеть не могу даже малейшего шума. Я где-то читал, что Теннесси Уильямс во время работы включал музыку — Баха, Вивальди. Я бы так не смог.

— У вас бывает много черновых вариантов?
— Я натуральный графоман: переписываю одно и то же раз по шесть. Но когда съемки закончены и нужно монтировать, я делаю совсем по-другому. Начинаю не со сквозного чернового монтажа, а медленно и тщательно обрабатываю эпизод за эпизодом. Каждый из них выходит из моих рук уже готовым. Когда я монтировал с Ральфом Розенблюмом, он вечно порывался сделать черновой вариант всего фильма, а потом его шлифовать. Я так не могу.

— Розенблюм рассказывал, что вы очень щепетильны и безжалостно вырезаете даже очень удачный материал, если он ничего не добавляет к характеристике персонажей или развитию сюжета.
— Надо смотреть на пленку глазами зрителя, ему ведь неважно, насколько гениально был задуман и снят тот или иной эпизод, если он не работает сам по себе. И если бы я его включал, вот тогда это было бы безжалостно — по отношению к зрителю.

— А что достается труднее — рассказы или фильмы?
— Писать, конечно, легче. Тем более что я не испытываю давления, которое оказывается на журналистов, вынужденных писать регулярно и всегда быть забавными. Если у меня нет идей, я просто не сажусь за машинку. Но фильм «пишется» на протяжении всей работы над ним. Допустим, я решил сделать эпизод в зоомагазине. В сценарии для этого достаточно ремарки, что мы с Дайаной Китон встречаемся в зоомагазине. Мы находим подходящий магазинчик, и там, на месте, пишется диалог. Не импровизируется, а именно пишется. Его определяют тональность, атмосфера, естественные шумы и прочее. Так что писать сценарий — совсем не то, что писать рассказы или пьесы. Это значит — делать заметки. Описать все заранее, до того, как увидишь натуру и актрису, которая будет это играть, невозможно.

— А юмор? Шутки вы не придумываете на месте? Или они тоже возникают на площадке?
— Бывает по-всякому. Иногда у меня легко пишется диалог, иногда дело вдруг застопорится. Иной раз вокруг одной шутки я накручиваю несколько минут действия. А однажды на съемках «Энни Холл» мы импровизировали на площадке с Полом Саймоном и я сказал ему: «Попробуй закончить словом «дыня», у меня есть в запасе подходящая шутка».

— Как вы относитесь к тому, что вас называют королем американского еврейского юмора?
— Не могу сказать, что стремлюсь к этому сознательно. Я, например, обожаю Боба Хоупа и В. С. Филдза, хотя они не евреи. Мне страшно нравится юмор американских негров, ирландских комиков, Китона, например. Мой юмор находят агрессивным — но в этом смысле он близок Филдзу, который воевал со всем миром. С другой стороны, мне импонирует способность Боба Хоупа обходить трудности и приспосабливаться к обстоятельствам, что обычно выдают за чисто еврейское качество. Еврейство как нечто особенное возникло в результате вечной гонимости. Но я родился в городе, где евреи составляют большинство населения. Как и мои друзья — Маршалл Брикман, Карл Райнер, Мэл Брукс, Нил Саймон,— я выходец из еврейского среднего класса. Я встретился с антисемитизмом только в школе. У нас были очень глупые и грубые учителя, в них сквозила ненависть к евреям, хотя большинство учеников были евреями. У меня остались самые мрачные впечатления о школе, причем я ходил в еврейскую и в христианскую школы, и обе они стоили одна другой. Я начал продавать гэги сценаристам, когда мне едва исполнилось шестнадцать лет. Это была эпоха великих телевизионных комиков: Джерри Льюиса, Бадди Хэккета, Джека Леонара. У них мы учились. Вприглядку, конечно. Еврейство — это такая специя, которая обладает очень сильным воздействием. Пусть в фильме будет шестьсот шуток и две из них еврейские, весь фильм будет восприниматься как еврейский. В большинстве моих шуток — насчет маленького роста, про деньги или про тещу — нет ничего специфически еврейского. Вообще мне кажется, это фикция.
Если вы имеете в виду мою конфессиональную принадлежность, так я благочестивый отступник. Это такая небольшая секта, мы встречаемся в переполненных автобусах и там отправляем свой культ.

— Вы как-то сказали, что ваши родители с презрением относятся к шоу-бизнесу, называя его цыганским ремеслом. Они все еще хотят, чтобы вы стали фармацевтом?
— Уже нет. Они предпочитают, чтобы я брал призы за спортивную борьбу.

— Однажды «Кайе дю синема» написали, что зрителям пришелся по душе созданный вами образ маленького человека, который чувствует себя неприкаянным в дегуманизированном технологическом мире. Вы по-прежнему не в ладах с миром? Говорят, например, что вы не садитесь за руль.
— Это верно. Уже лет тридцать, если не считать эпизода на съемках «Энни Холл», где я показал себя далеко не лучшим образом. Национальный совет безопасности наградил меня золотым свитком за воздержание от вождения транспортных средств. Они полагают, что это помогло спасти на дорогах 68 191 жизнь.

— Ходят слухи, что часы у вас в спальне идут вспять, магнитофон крутится в обратном направлении. Почему, на ваш взгляд, механизмы избрали вас объектом своей ненависти?
— Все окружающие меня неодушевленные предметы настроены ко мне враждебно. Если мне потребовалось что-нибудь срочно записать, карандаш обязательно сломается — он жертвует собой, лишь бы навредить мне. Когда я становлюсь под душ, нормальной теплой воды мне не дождаться, обязательно будут чередоваться кипяток и ледяная вода. Такси старательно объезжают меня именно тогда, когда я особенно спешу. Словом, это настоящий заговор.

— Некоторые ваши сюжеты связаны с психотерапией. Она на вас благотворно повлияла?
— Она разморозила мой банковский счет. Но, должен признаться, не смогла побороть моего тайного желания бегать по улицам в исподнем с кухонным ножом в руках.

— А как реагирует на ваши розыгрыши ваш психоаналитик?
— Трудно сказать. Он очень скрытен. Считает себя крутым парнем, сторонником ледяных ванн и электрошока. Я спасаюсь тем, что многое держу от него в секрете. Любой дурак может провести психоанализ, имея на руках все данные. Поэтому я храню в тайне основную информацию о себе: то, что я женат, мои страхи, мой пол и род занятий.

— А за кого он вас принимает?
— За мелкого коммивояжера.

— Вы упомянули страхи. Нет ли среди них искушения гомосексуализмом?
— Вряд ли. Я обладаю сногсшибательной гетеросексуальной потенцией, которую поддерживаю с помощью дорогостоящих витаминов, получаемых по почте из неких анонимных источников. Я буквально источаю мужскую силу. Входя в многолюдные залы, я всех заражаю своей сексуальностью.

— В самом деле?
— В самом деле — нет, потому что боюсь больших стечений народа. Приходится расточать свои силы по пустым комнатам.

— Ваша легендарная застенчивость продолжает обременять вас, например, когда вас узнают на улице и радостно приветствуют?
— Я по-прежнему патологически замкнут. Когда со мной происходит нечто подобное, я заливаюсь краской и начинаю лепетать какую-то чушь.

— А если с вами попытаются завязать беседу, начнут говорить комплименты и тому подобное?
— Это ввергнет меня в паническое состояние, и я стану отрицать, что я — это я. А потом и собеседника заставлю отречься от самого себя. И тогда, возможно, мы обретем себя заново и у нас обнаружится нечто общее.

— Кто-то из критиков написал, что ваш успех обусловлен вашими неудачами. Но мы видим перед собой человека в очередной раз женатого на очаровательной женщине, который гребет монету с помощью пьес, фильмов, игры на подмостках, высокооплачиваемых выступлений в фешенебельных ночных клубах, печатаясь в «Нью-Йоркере» и других высоколобых изданиях. Похоже, что ваши неудачи приносят вам больше проку, чем другим людям их победы и достижения.
— И тем не менее моя жизнь — это серия мелких неудач, неотступно ведущих к глобальной катастрофе. При соответствующих условиях. Правда, мне действительно удается выходить из любых ситуаций. Но когда выясняется, что я сладил с целой кучей мелких неприятностей, оказывается, что мои главные проблемы остаются при мне.

— Что же это?
— Известно, что — женщины. Правда, самого высокого класса.

— Вам посчастливилось водить знакомство с целой галереей кинобогинь. Кто произвел на вас самое сильное впечатление?
— Брижжит Бардо и Джулия Кристи. У Бардо навалом всяких достоинств и нет ни единого недостатка, в том числе и такого, как абсолютное совершенство.

— А что вы скажете о Джулии?
— У нее тоже есть все, только совсем другое.

Классики кинематографа. Вуди Ален

— А кого бы вы добавили до троицы?
— Маргарет Гамильтон в том образе, в каком она появилась в «Волшебнике из страны Оз», с зеленым лицом, верхом на помеле. А вообще я люблю, просто обожаю крепких рослых блондинок тевтонского типа, испорченных, порочных, но умных и прекрасных.

— А как вам удается сохранять их привязанность к себе?
— На Рождество я рассылаю всем по шариковой ручке; они хранят мне преданность в течение всего года.

— А вы можете испытывать уважение к девушке, если ее привлекает в вас только ваше физическое достоинство?
— Мое тело — чудо инженерии по сравнению с водопроводом. Не вижу никакой причины обидеть девушку, если она не в силах подавить в себе желание испытать со мной блаженство.

— Часто цитируют ваши слова: «Я интеллектуальный Кэри Грант». Это ваши слова?
— Я никогда этого не говорил. Но это сущая правда.

— Говорят также, что вы обладаете животным магнетизмом, против которого женщины не могут устоять...
— Это то, что я называю «новой сексапильностью». Женщины чувствуют во мне готовность к насилию.

— Говорят, что с тех пор, как вы приобрели легендарную популярность, номер вашего телефона держится в тайне.
— Когда его можно было найти в телефонной книге, мне названивали круглосуточно. Ничего еще, когда звонили поклонники, но меня стали одолевать потенциальные самоубийцы.

— Как же вы с ними обходились?
— Пытался успокоить, наметить альтернативы. Но я плохой утешитель, потому что сам панически боюсь смерти.

— Но все же, если бы вам пришлось выбирать добровольную смерть, в каком виде вы бы ее предпочли?
— Хотел бы быть погребенным под телами итальянских актрис.

— А каким бы вы хотели чтобы вас запомнили?
— Никаким. Меня однажды спросили, хотел бы я жить в сердцах моего народа, и я ответил, что предпочитаю жить в своей квартире. В один прекрасный день случится умереть, и что значит в свете этого, что миллионы или даже миллиарды людей с утра до вечера возносят тебе хвалы? Ничего не значит.

— Вы практически постоянно работаете с одной съемочной группой, чаще всего с одними и теми же актерами. Многие из них — ваши близкие друзья, например, Дайана Китон, Миа Фэрроу, Дайана Вист и Тони Робертс, они появляются почти в каждом вашем фильме.
— С друзьями и знакомыми работать легче, потому что если я, скажем, снимаю Майкла Кейна (он играл в «Ханне»), то, закончив съемки, он отправляется в Индию или Англию на другую картину, а Миа, Дайана или Тони всегда под рукой, и я в любой момент могу им сказать: «Слушай, у меня возникла гениальная идея, давай кое-что переснимем».

— А такое случается?
— То и дело, на каждой картине, с «Ханной» случалось постоянно. В первой версии фильма была только одна вечеринка по случаю Дня благодарения, в начале. А когда я посмотрел отснятый материал, решил развить эту тему и снял еще одну такую сцену для финала. А потом мне пришло в голову вставить такую же сцену в середину.

— И каждый раз вы собирались у Миа?
— Правильно. Это очень облегчало дело.

— А иногда вы снимаете друзей, которые даже не являются актерами...
— Да, если они хорошие типажи. В относительно небольших ролях риск невелик.

— Довольны ли вы своей личной жизнью?
— Да, в последние годы, после того как я встретился с Миа, она как-то стабилизировалась. Миа ввела меня в круг забот, связанных с детьми.

— Вы с ней ладите?
— Прекрасно.

— О вас ходят слухи, будто вы терпеть не можете детей и домашних животных.
— Домашних животных ненавижу. У Миа их множество. Собака, кошки, попугай, рыбки, хомяки. Всякой твари по паре. Но с детьми у меня проблем нет.

— А вы не жалеете, что у вас нет собственных детей?
— Так получилось, что я настолько привык к ее детям, всем вместе и каждому по отдельности... Если проводишь время с Миа, значит, и с детьми, это неразделимо.

— Кстати, сколько их по последним подсчетам?
— Восемь.

— Дети оказывают на вас влияние?
— Они доставляют удовольствие. Тем более что все тяготы берет на себя Миа, она живет с ними напротив меня, в доме через Центральный парк, так что на мою долю падают одни удовольствия.

— А влияние женщин вы испытываете?
— Да. Не зная Дайаны Китон, я бы никогда не написал сценарий «Энни Холл». Когда я писал «Дэнни Роуз с Бродвея», я был с Миа. Одно время мы с ней часто обедали в итальянском ресторанчике, там была очень колоритная хозяйка, блондинка, в черных очках, непрерывно курившая. И однажды, когда мы там были, Миа мне сказала: «Хотела бы я когда-нибудь сыграть такой персонаж». И тогда я написал сценарий. Забавно, что когда я показал его ей, она воскликнула: «Но я этого не смогу сыграть!»

— А с Дайаной Китон вы продолжаете как-нибудь сотрудничать?
— Да. Она всюду вносит свое. Мне очень важно, чтобы она читала и комментировала мои сценарии.

— С Миа вы таким же образом работаете?
— Я пытаюсь делать наши фильмы по возможности общими. Миа постепенно к этому привыкла.

— А вы всегда были способны сохранять объективность по отношению к ней, даже в разгар вашего романа?
— Объективность — не то слово. Я был просто жесток. Слишком суров, как отец бывает суров со своим ребенком.

— «Пурпурная роза Каира» — история женщины, «Интерьеры» — история трех сестер. То же самое можно сказать о «Ханне и ее сестрах», «Другой женщине», «Алисе». Вы как будто предпочитаете воспроизводить женский взгляд на мир?
— Если не считать ролей, специально написанных для самого себя, мне всего удобнее иметь дело с женскими характерами. Возможно, потому, что я был воспитан женщинами. Не считая отца, я был единственным мужчиной в семье. У матери моей семь сестер, и у каждой из них все дети — девочки. Я все время находился под опекой тетушек и кузин. Играл с девочками, в кино ходил с девочками. Поэтому у меня к ним большая симпатия. И сейчас меня окружают женщины. Мой литературный редактор — женщина, две ассистентки — женщины, иностранный агент — женщина.

— Не похоже, однако, чтобы ваши отношения с ними всегда были гладкими. Ваши фильмы — несчастливые любовные истории.
— Верно. Они подсказаны моим опытом, моими наблюдениями. Хотя и не во всех случаях, но, как правило, отношения между людьми очень напряженные. Из всех знакомых мне союзов я мог бы назвать не больше двух благополучных. В подавляющем большинстве браки сохраняются лишь потому, что люди просто вынуждены оставаться друг с другом по причинам, не имеющим никакого отношениям к любви. Это непросто и часто рождает неврозы.

— Герой «Воспоминаний о «Звездной пыли» тянется к женщине, которая способна его погубить. Ему бы следовало выбрать приятную, здоровую женщину, но его влечет к невротичке...
— Это случай нередкий. «Правильные» поступки почему-то внушают отвращение, людям хочется чего-то остренького, и потом приходится расплачиваться — эмоционально, эротически или духовно.

— И с вами так бывало?
— Да. Я тоже способен на такие неразумные поступки. И, вероятно, буду так поступать в будущем.

— Одна из самых противоречивых ваших картин — «Воспоминания о «Звездной пыли».
— Она навлекла на себя много критических стрел, больше, чем я получил за всю свою жизнь. Тем не менее это мой самый любимый фильм. Его неправильно поняли. Это фильм о том, что человек может быть несчастен, имея, казалось бы, все — славу, деньги и все прочее. Несчастным его делают простые житейские вещи — друг умирает в больнице, любимая женщина находится в состоянии нервного срыва, приближается старость, и никакие достижения в области искусства не помогут ему достичь бессмертия. Мой просчет заключался в том, что эту роль надо было доверить другому актеру, а не играть ее самому.

— Не менее значителен другой пласт фильма — взаимоотношения режиссера и его поклонников.
— Здесь я сказал много правды, которую не очень-то хотели слушать. Помните, к моему герою приходит человек, изъясняется в любви к его творчеству, а через две части пытается его убить. Не то ли произошло с Джоном Ленноном через несколько месяцев после выхода на экран моего фильма? Отношения любви-ненависти действительно существуют между публикой и художником. Кстати, и сам художник обожает свою публику, нуждается в ней и испытывает к ней вражду.

— Вам пришлось быть объектом злых сплетен?
— Пустили слух, что «Зелиг» — пародия на «Красных» Уоррена Битти. Мне приписывали ревность, которую я будто бы питал к нему, когда мы расстались с Дайаной Китон. Будь я помоложе, это вызвало бы во мне ярость. Но с годами привыкаешь, что тебя обвиняют во всех смертных грехах. И плюешь на сплетни.

— Следовательно, с возрастом вы становитесь пессимистом?
— Я смотрю на свою жизнь в свете учения Зигмунда Фрейда и философии Юджина О'Нила. Жизнь — борьба, тяжелая и очень жестокая, и надо научиться справляться с ней, снимая ли кино, занимаясь благотворительностью или пропуская время от времени стаканчик. Кому-то это удается благодаря религии, другим — за бейсбольным матчем у телевизора с банкой пива.

— Как вы относитесь к отрицательной критике?
— Ну что ж, мне бы, естественно, хотелось, чтобы моя работа всем нравилась, и если таксист говорит: «Я видел ваш последний фильм, он мне что-то не очень»,— это меня огорчает. Но чужая оценка не способна изменить мое отношение к моим фильмам: я буду делать их так, как замышляю, и если мне нравится моя идея и ее воплощение, я готов за это отвечать.

— А вас не удручает, что аудитория ваших фильмов немногочисленна и односоставна?
— Удручает. Кино ведь требует громадных усилий, а в результате оценят их очень немногие. Правда, все они в конце концов окупаются. Меня утешает судьба моих фильмов за границей. Они хорошо идут во Франции, Италии, в Южной Америке, в Англии, Германии и Израиле. Каждый фильм, начиная с «Энни Холл», принес мне больше денег за рубежом, чем в Америке.

— Но вы хотели бы увеличить свою аудиторию?
— Да. Это облегчило бы жизнь. Не мою: для меня лишний пенни роли не сыграет. Но если мне придет в голову проект, который потребует более или менее значительных затрат, я знаю, что не скоро соберу средства. Так что неплохо бы время от времени иметь коммерческий успех.

— А вы не задумывались об изменении стиля или содержания ваших лент ради достижения этого эффекта?
— Даже если бы я захотел сделать что-нибудь популярное, мне бы это не удалось. Я ставлю фильмы не потому, что мне нравится заниматься кинобизнесом, а потому, что мне есть что сказать. И если завтра сказать будет нечего, я перестану быть режиссером. Буду писать пьесы, рассказы или уйду на отдых.

— Вам не кажется, что пик вашего успеха пришелся на 1960—70-е годы?
— Нет. В начале пути я был слишком однообразен, ставил однотипные комедии. Кстати, в свое время они не делали сборов. Лента «Хватай деньги и беги» обошлась в один миллион и окупилась только лет через семь. «Энни Холл» сделала самые мизерные сборы из всех призеров «Оскара».

— А как вы додумались поставить «Пурпурную розу Каира»?
— Идея пришла сама собой. Я придумал персонаж, сходящий с экрана, и все сразу стало на свои места. Я почувствовал в этом какую-то романтическую прелесть. В реальной жизни люди очень часто жестоки, и сама жизнь жестока. Но если вы предпочтете реальности фантазию, вам придется расплачиваться.

— Действие фильма происходит в 1930-е годы. Вы любите кино той эпохи?
— Я начал ходить в кино позже, в 40-е. И фильмы 40-х мне гораздо ближе. Но вообще я страшный киноман. Все время смотрю фильмы, причем не обязательно американские, о которых я не очень высокого мнения.

— А телевизор?
— Смотрю спортивные передачи, кино и новости.

— А свои фильмы?
— Нет, никогда и нигде. Они меня расстраивают.

— Сериал «Даллас»?
— Нет, ничего развлекательного. Но и ничего высокоинтеллектуального тоже. Если случайно удается что-то такое увидеть, бросается в глаза бездушная, «пластмассовая», асептичная глупость.

— В начале фильма «Манхэттен» звучат слова любви к Нью-Йорку, хотя тут же говорится, что он — метафора упадка цивилизации. Это ваша точка зрения?
— Да. Я часто вспоминаю, каким город был раньше, когда я был ребенком — на закате его золотого века. Мне кажется, в мировой истории не найти ничего, что могло бы сравниться с Манхэттеном 1920—1930-х годов. Представьте, ежевечерне там игрались сотни пьес. А сколько было кинотеатров, ночных клубов и еще подпольные пивные! А сегодня его вид меня просто убивает.
Я люблю разговаривать с теми, кто в давние времена участвовал в бродвейских шоу, со старыми актрисами. Одна женщина говорила мне, каков был их распорядок дня. Они играли с подружкой в спектакле, занавес опускался в 11.15 вечера, они переодевались, шли ужинать в Таймс-сквер — две 19-летние девушки, одни, а потом — в кинотеатр на 42-й улице, посмотреть последний фильм с Кэтрин Хепберн или Спенсером Трейси. А после сеанса пешком возвращались домой через Центральный парк. Вот бы пожить в Нью-Йорке в те времена!

— Вы говорили, что все фильмы снимаете в Нью-Йорке. Многие режиссеры утверждают, что снимать здесь натуру невозможно из-за обилия транспорта и людской толчеи.
— Все зависит от времени года. Весной и осенью съемки удаются хорошо. Но в идеале мне хотелось бы только придумывать фильмы. Лучшее в этом деле — работа над сценарием. Сидишь один в доме — замечательно! А потом начинает давать о себе знать реальность. Оказывается, что намеченный тобою актер занят, придется искать другого, что не удастся потратить 200 тысяч на декорации, а только 15. Потихоньку начинаешь идти на компромиссы. И текст, который казался за письменным столом гениальным, видится уже не таким замечательным. Режиссура — слишком нервное занятие. К тому же часто приходится подолгу стоять на ветру где-нибудь на перекрестке, на рассвете — чего тут хорошего? Потратишь массу времени, замерзнешь, а потом окажется, что материал никуда не годится — освещение плохое, актерская игра никудышная и сама идея — чушь собачья. И на следующее утро все надо начинать сначала.

— А зачем вам делать так много фильмов? Почему бы не сократить их количество, добиваясь, чтобы каждая ваша работа становилась великой и обеспечивала вам место в истории кино?
— Уж лучше я буду делать фильмы помельче, но побольше числом. Тем более что масштаб и уровень фильма никак между собой не связаны. Возьмите некоторые фильмы Бергмана — он делает их очень быстро, за 4—5 недель. А ведь это лучшие фильмы в мире. Я выпускаю столько фильмов, на сколько у меня хватает идей, и с той скоростью, на которую способен. И когда придет время подведения итогов, выяснится, какие — если повезет — окажутся хорошими, какие — не очень, а какие, может быть, просто доставят кому-нибудь немножко удовольствия.

— Меняетесь ли вы вместе с вашими фильмами?
— Не знаю, меняюсь ли я. Фильмы мои меняются. Меня все больше интересует то, что трудно, мне нравится принимать вызов.

— А что вы отвечаете, когда вам говорят: «Брось ты эту бодягу и посмеши нас!»
— Для меня никогда не имело значения чужое мнение. Я иду тем путем, который сам для себя выбрал. Я никогда не ставил задачу очаровать всех.

— Это, видимо, повелось еще со школы, когда для вас не имело значения мнение учителей. А взяли бы вы на себя ответственность посоветовать то же самое молодежи?
— Давать советы трудно. Мне повезло, что у меня есть талант смешить людей. Талант дает ощущение независимости. Всегда находилось много охотников поучать меня: не шути так, не одевайся так, не используй этот сюжет, не ставь этот фильм, он не смешной... Я все это терпеливо выслушиваю, но поступаю по-своему, это моя органическая потребность. Это даже нельзя назвать сознательным выбором — идешь своим путем, вот и все.

— А не приходится сожалеть, что не послушались мудрого совета?
— Этого просто не может быть, потому что я делаю, что хочу. Да, это не всегда приводит к коммерческому успеху. Но разве это имеет значение?

— Радует ли вас слава?
— Нет, я скажу вам, что меня радует. Удобство, проистекающее из того, что тебя знают, возможность всегда получить комнату в отеле, билет на самолет или столик в ресторане. И получить хорошее обслуживание.

— Неужели только это? Неужели только для этого требуется ставить по фильму в году да еще равняться с Бергманом?
— Да, слава не приносит удовлетворения. Только ребенку позволительно мечтать о ней. А когда становишься взрослым, убеждаешься, что нет ничего важнее простых, обыденных вещей, вроде резервирования столика или театральных билетов на удобные места. Знаете, Граучо Маркс рассказывал мне, что когда они снимали «Ночь в Касабланке» и им нужно было бежать за взлетающим самолетом и уцепиться за крыло — или что-то в этом роде,— он, обернувшись к брату, сказал: «Может, хватит с нас?» Харпо ответил: «Да». И они перестали делать фильмы. И для меня придет день, когда не захочется вскакивать в полшестого утра и начинать всю эту свистопляску. Тогда, если судьба еще отпустит мне срок, я засяду дома и напишу несколько романов. Хорошо бы...

Подборка интервью и перевод Н. Цыркун


Спасибо: cinemotions.blogspot.com

......................................................................................................................................................

| 1 | 1-2 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 |